Немного об абстрактном
Я быдло быдлом, и не использую этот публичный блог по назначению, но судя по статистике его читают, да еще как, а раз так, то, дорогие читатели, позвольте просто подкинуть вам пищу для размышлений без особых комментариев.
Есть один ЖЖист, я мало что понимаю из того, о чем он пишет, но читаю с удовольствием. Недавно он написал вот этот пост, где поделился своим мнением касательно системной теории Лумана. Я заинтересовался, и достаточно поверхностно также ознакомился. И вот, значит, выходит, что в социологическим смысле систему делает системой её отличие от внешней среды, иными словами, она себя как бы обособляет, выделяет, после чего мы рассматриваем её как некоторый объект.
А вот что пишет Умберто Эко в “Отсутствующей структуре”:
…
II.1.
В мире знаков коды представляют собой набор ожиданий. В мире знаемого такой же набор ожиданий — идеология. В мире знаков информативность сообщений зависит от каких-то нарушений набора ожиданий. В мире знаемого тоже нарушается набор ожида¬ний, и тогда мы говорим о поступках и открытиях.
Но если риторика и идеология так тесно связаны, могут ли они вообще существовать друг без друга?
110
Конечно, можно попытаться спровоцировать перестройку идеоло¬гических ожиданий, увеличивая избыточность сообщения, опираясь на его референтивную функцию. Так, тот, кто настаивает на безнрав¬ственности семейных уз, разумеется, тем самым нарушая систему сло¬жившихся идеологических ожиданий, мог бы передать это свое убеж¬дение, построив вполне обычные сообщения согласно всем правилам риторики, например: “Я считаю, что семья — противоестественное образование и брак развращает состоящих в нем”.
И точно так же возможны случаи, когда с виду неординарные и информативные сообщения, заставляющие адресата потратить какие-то усилия на их интерпретацию, вовсе не нарушают системы идеоло¬гических ожиданий. В стихах Буркьелло часто нарушаются как лекси¬ческие, так и синтаксические нормы, однако в этой словесной вязи читателю не открывается новое видение вещей. Когда Джаковитти против всяких зрительских ожиданий пририсовывает колбасе ноги или изображает червяка с пончиком, то за такой игрой не стоит ничего такого фундаментального, что заставило бы нас пересмотреть свое отношение к миру.
II.2. Все это помогает понять одну важную вещь: идеология не ограничивается областью значений. Верно, что, претворяясь в знаки, идеология формирует область значений, набор определенных означа¬емых, соответствующих тем или иным означающим. Но она задает последнюю, окончательную, исчерпывающую форму всей совокуп¬ности коннотаций. И действительно, означающее “червяк с пончи¬ком” отсылает к совершенно неожиданному означаемому, наводя на некоторые иронические коннотации, однако, как мы убедились, это не затрагивает общей идеологической установки. Идеология есть пос¬ледняя коннотация всей совокупности коннотаций, связанных как с самим знаком, так и с контекстом его употребления 98.
II.3. Но всякое подлинное нарушение идеологических ожиданий Может быть эффективным лишь в той мере, в которой провоцирующие это нарушение сообщения построены так, что сами нарушают систе¬мы риторических ожиданий. И всякое достаточно основательное на¬рушение риторических ожиданий является вместе с тем переосмысле-
98 В этом плане рассматривает структуры содержания Люсьен Гольдман в таких работах, как Recherches dialectiques, Paris, 1959; Le dieu caché, Paris, 1956; Per una sociologia del romanzo, Milano, 1967; Le due avanguardie, Urbino, 1967. См. также George Gerbner, On Content Analysis and Critical Research in Mass Communication, “Audiovisual Comm. Rev.”, Spring 1958.
111
нием идеологических установок. На том и стоит искусство авангарда, даже в своих чисто “формалистических” проявлениях, когда неорди¬нарно, и следовательно, информативно использует код и тем самым побуждает переосмысливать не только код, но и те идеологии, среди которых он вырос 99.
II.4.
Но семиологическое исследование показывает не только раз¬личные пути обновления кодов и идеологий под влиянием неодно¬значно построенных сообщений. Оно вместе с тем выявляет непрерыв¬ность самого процесса образования новых кодов и идеологий. Произ¬ведение искусства, которое открывает новые возможности языка и учит смотреть на мир по-новому, в тот самый миг, когда оно это делает, само становится образцом. Складываются новые языковые и идеологические навыки; появившись на свет, такое произведение ис¬кусства начинает диктовать свои нормы употребления языка и виде¬ния мира. Возникают новые коды и новые идеологические ожидания. И все повторяется наново. Восприимчивый читатель, желающий по¬стичь какое-нибудь произведение искусства прошлого во всей его первозданной свежести, должен руководствоваться не только своими собственными кодами, которые были бы иными, если бы это произве¬дение в свое время не появилось на свет и не было бы определенным образом усвоено обществом; он должен реконструировать тот рито-рический и идеологический универсум, ту коммуникативную ситуа¬цию, в которой родилось произведение. Эту задачу и выполняет фи¬лология, старающаяся приблизить нас к тому миру, в котором оно было создано и впервые прочитано или увидено. Даже если постиже¬ние специфического языка этого произведения, растянувшееся на века, подготовило нас к его усвоению, сделало эрудированнее, и мы можем читать его, справляясь с трудностями, перед которыми вынуж¬ден был отступить его современник…
То есть, если общепринятый художественный код рассматривать как аналог внешней среды у Лумана (другой вопрос, насколько это имеет смысл), а код выдающегося произведения как аналог системы, то получается, что так-то оно так, система выделяется, но тем самым еще сильнее “вдавливается” в среду, еще более с ней связывается, само становится средой, той же самой.
С одной стороны рассмотрение такой аналогии выглядит шизофренией, а с другой – на неё может подтолкнуть ненавязчивое стремление углядеть единство в разных теориях и измышлениях, к чему по идее имеет смысл стремиться.
Извините, я давно не спал, но, пожалуй, об этом действительно стоит подумать
