Сегодня в офисе Яндекса на Парке Культуры состоялась первая из двух лекций Александра Степанова. Называлась она “Наибольшая общая мера: последние 2500 лет”. Буду откровенен. Как и очень многие я шел на эту лекцию за пачкой чего-нибудь модного с тегами “C++, STL, мета-программирование, тамада, услуги”, чтобы меня научили в сто первый раз как !на самом деле! нужно писать программы, чтобы, во-первых, проблем в принципе не возникало, а, во-вторых, чтобы если и возникало, то исключительно на стадии компиляции, потому что там в нашей божественной обобщенной системе типов не проканало, и еще заодно показали бы, что аж древние вавилоняне знали про стратегии, а древние китайцы изобрели <boost/variant.hpp> за три тысячи лет до европейцев. Мне стыдно, но я шел именно за этим. Выдали же мне совсем другого и намного больше.

Я не стану пересказывать содержание лекции, потому что это все равно кто-нибудь сделает, да и сами слайды доступны тут на русском и на английском, хочу просто поделиться некоторыми, на мой взгляд важными, моментами. Один из центральных объектов лекции – очень простая вещь – алгоритм Евклида и его история на протяжении 2500 лет оказались далеко не такими простыми, какими кажутся на первый взгляд.

Почему первая “реализация” алгоритма была основана не на делении с остатком, а на вычитании? Почему у древних греков не было нуля? Почему два эти вопроса связаны? Почему они имеют значение? Зачем вообще вперся этот алгоритм Евклида? Действительно, не имея представлении об истории математики и причинно-следственных отношениях в череде важных открытий, трудно не только ответить и на эти, и на куда более сложные вопросы, но тяжело даже оценить значимость происходящего и вообще многое понять. И если эти вопросы кажутся вам простыми, то полистайте слайды, дальше будет не так просто. Интересная оптимизация алгоритма Евклида (уже того, который на делении), использующая четность/нечетность чисел, оказывается, работает не только для чисел. Для многочленов “четность” можно определить как наличие нуля в качестве корня, и все будет работать. Грязный хак оказался не таким уж хаком, а верно подмеченной деталью, поддающейся обобщению. Для комплексных чисел уже можно делить не на 2, а на (внезапно) 1 + i и неспроста! Потому что и 2, и 1 + i – это наименьшие простые числа! Дальше там еще предлагалось что-то для каких-то таинственных колец да пространств, я в этом не очень силен.

Степанов подчеркнул значение математической культуры в программировании, а также математическую природу программирования, кое-что поругал, кое-что похвалил. Интернет уже оброс, наверное, апокрифами по мотивам этой лекции, в которых авторы хихикают и в качестве мощных, привлекающих внимание эпиграфов приводят вырванные из контекста лекции цитаты вроде: “Алексадрэску – дрянь!!”. Да, Степанов говорил сегодня и такое. Но всё это имело, на мой взгляд, следующий смысл: Алексадрэску дрянь и вреден для тебя, если ты не понимаешь куда более глубинных, важных математических основ того самого обобщения, и не стоит читать Алексадрэску, если ты еще не прочел Эвклида. То есть, он так и сказал, даже еще мощнее – не стоит читать Кнута, если не читал Евклида. К концу лекции это утверждение уже не казалось мне таким уж безумным.

“Каждый алгоритм (если он действительно работает) хороший, и его можно обобщить, даже если вы этого не видите” (неточная цитата). Я уже почти готов в это поверить. В общем, талант к здравому и корректном обобщению действительно имеет много общего с такими простыми, “природными” математическими примерами. О корректности, и о том, насколько это было важно, тоже было сказано.

Помимо обобщений много было просто о науке в целом, её разобщении, цинизме в рядах молодежи по отношению ко многому. Да, цинизма в нас через край, но это иначе называется, просто постмодерн успел докатиться и до науки. Вот еще, что важно по-моему – про оторванность теории от практики. О том, что действительно реальные, физические, рабочие модели и высокие там теории должны материализоваться в чем-то едином. Началось это с разговора об указателях – надо ли давать знать о них программисту? Где проходит грань между здравой инкапсуляцией и ненужным сокрытием “машины”, приводящим к неэффективности, как, например, в паскале, где на указателях не определена операция сравнения? Это, на мой взгляд, сложный вопрос, хотя конкретно насчет указателей кто-то вспомнил про хеширование ссылок в java/clr.

Сам Степанов оказался очень эрудированным человеком и произвел очень приятное впечатление, во-первых, потому что всю лекцию сквозь очень простые слайды сквозила мощь и мудрость, а с другой потому что он не боялся говорить, что думает, и с большой охотой отвечал на вопросы и делился мнением.После доклада все пошли на крышу офиса и продолжили разговоры о науке и судьбе России. Жаль, что мне пришлось бежать домой и взводить курок.

В общем, я написал отстой какой-то, судя по всему, лучше вы качните слайдов или дождитесь, пока выложат запись лекции. Я всю ночь не спал, мне простительно. Читал, между прочим, общую алгебру, теорию категорий да решал задачки.

Если вы дочитали до сюда, то вот вам отличная задача: дан многочлен f(x) с неотрицательными целыми коэффициентами, степень его неизвестна. Вы можете спрашивать, чему равно f(a), вам будут отвечать. За сколько вопросов вы точно узнаете все коэффициенты этого многочлена?

Я быдло быдлом, и не использую этот публичный блог по назначению, но судя по статистике его читают, да еще как, а раз так, то, дорогие читатели, позвольте просто подкинуть вам пищу для размышлений без особых комментариев.

Есть один ЖЖист, я мало что понимаю из того, о чем он пишет, но читаю с удовольствием. Недавно он написал вот этот пост, где поделился своим мнением касательно системной теории Лумана. Я заинтересовался, и достаточно поверхностно также ознакомился. И вот, значит, выходит, что в социологическим смысле систему делает системой её отличие от внешней среды, иными словами, она себя как бы обособляет, выделяет, после чего мы рассматриваем её как некоторый объект.

А вот что пишет Умберто Эко в “Отсутствующей структуре”:

…
II.1.
В мире знаков коды представляют собой набор ожиданий. В мире знаемого такой же набор ожиданий — идеология. В мире знаков информативность сообщений зависит от каких-то нарушений набора ожиданий. В мире знаемого тоже нарушается набор ожида¬ний, и тогда мы говорим о поступках и открытиях.
Но если риторика и идеология так тесно связаны, могут ли они вообще существовать друг без друга?
110
Конечно, можно попытаться спровоцировать перестройку идеоло¬гических ожиданий, увеличивая избыточность сообщения, опираясь на его референтивную функцию. Так, тот, кто настаивает на безнрав¬ственности семейных уз, разумеется, тем самым нарушая систему сло¬жившихся идеологических ожиданий, мог бы передать это свое убеж¬дение, построив вполне обычные сообщения согласно всем правилам риторики, например: “Я считаю, что семья — противоестественное образование и брак развращает состоящих в нем”.
И точно так же возможны случаи, когда с виду неординарные и информативные сообщения, заставляющие адресата потратить какие-то усилия на их интерпретацию, вовсе не нарушают системы идеоло¬гических ожиданий. В стихах Буркьелло часто нарушаются как лекси¬ческие, так и синтаксические нормы, однако в этой словесной вязи читателю не открывается новое видение вещей. Когда Джаковитти против всяких зрительских ожиданий пририсовывает колбасе ноги или изображает червяка с пончиком, то за такой игрой не стоит ничего такого фундаментального, что заставило бы нас пересмотреть свое отношение к миру.
II.2. Все это помогает понять одну важную вещь: идеология не ограничивается областью значений. Верно, что, претворяясь в знаки, идеология формирует область значений, набор определенных означа¬емых, соответствующих тем или иным означающим. Но она задает последнюю, окончательную, исчерпывающую форму всей совокуп¬ности коннотаций. И действительно, означающее “червяк с пончи¬ком” отсылает к совершенно неожиданному означаемому, наводя на некоторые иронические коннотации, однако, как мы убедились, это не затрагивает общей идеологической установки. Идеология есть пос¬ледняя коннотация всей совокупности коннотаций, связанных как с самим знаком, так и с контекстом его употребления 98.
II.3. Но всякое подлинное нарушение идеологических ожиданий Может быть эффективным лишь в той мере, в которой провоцирующие это нарушение сообщения построены так, что сами нарушают систе¬мы риторических ожиданий. И всякое достаточно основательное на¬рушение риторических ожиданий является вместе с тем переосмысле-
98 В этом плане рассматривает структуры содержания Люсьен Гольдман в таких работах, как Recherches dialectiques, Paris, 1959; Le dieu caché, Paris, 1956; Per una sociologia del romanzo, Milano, 1967; Le due avanguardie, Urbino, 1967. См. также George Gerbner, On Content Analysis and Critical Research in Mass Communication, “Audiovisual Comm. Rev.”, Spring 1958.
111
нием идеологических установок. На том и стоит искусство авангарда, даже в своих чисто “формалистических” проявлениях, когда неорди¬нарно, и следовательно, информативно использует код и тем самым побуждает переосмысливать не только код, но и те идеологии, среди которых он вырос 99.
II.4.
Но семиологическое исследование показывает не только раз¬личные пути обновления кодов и идеологий под влиянием неодно¬значно построенных сообщений. Оно вместе с тем выявляет непрерыв¬ность самого процесса образования новых кодов и идеологий. Произ¬ведение искусства, которое открывает новые возможности языка и учит смотреть на мир по-новому, в тот самый миг, когда оно это делает, само становится образцом. Складываются новые языковые и идеологические навыки; появившись на свет, такое произведение ис¬кусства начинает диктовать свои нормы употребления языка и виде¬ния мира. Возникают новые коды и новые идеологические ожидания. И все повторяется наново. Восприимчивый читатель, желающий по¬стичь какое-нибудь произведение искусства прошлого во всей его первозданной свежести, должен руководствоваться не только своими собственными кодами, которые были бы иными, если бы это произве¬дение в свое время не появилось на свет и не было бы определенным образом усвоено обществом; он должен реконструировать тот рито-рический и идеологический универсум, ту коммуникативную ситуа¬цию, в которой родилось произведение. Эту задачу и выполняет фи¬лология, старающаяся приблизить нас к тому миру, в котором оно было создано и впервые прочитано или увидено. Даже если постиже¬ние специфического языка этого произведения, растянувшееся на века, подготовило нас к его усвоению, сделало эрудированнее, и мы можем читать его, справляясь с трудностями, перед которыми вынуж¬ден был отступить его современник…

То есть, если общепринятый художественный код рассматривать как аналог внешней среды у Лумана (другой вопрос, насколько это имеет смысл), а код выдающегося произведения как аналог системы, то получается, что так-то оно так, система выделяется, но тем самым еще сильнее “вдавливается” в среду, еще более с ней связывается, само становится средой, той же самой.

С одной стороны рассмотрение такой аналогии выглядит шизофренией, а с другой – на неё может подтолкнуть ненавязчивое стремление углядеть единство в разных теориях и измышлениях, к чему по идее имеет смысл стремиться.

Извините, я давно не спал, но, пожалуй, об этом действительно стоит подумать

После не особенно результативных попыток заставить FIRE выделять из картинок таинственные local features, мой мозг посетила больная идея вайпить окружающее благородной живописью, в связи с чем был изготовлен арт-пак, содержащий ровно 555 картин известных художников, жаль только что в унылом качестве. Есть мнение, что Ван Гог раздражает вездесущее абсолютное большинство куда больше нигров и расчлененки, но зато гораздо полезнее.

Что примечательно – после получаса усердных поисков я не нашел, откуда можно было бы слить хоть чьи-нибудь галереи. Книжки почему-то сканируют, а художественные альбомы нет.

Всем прочистить глаза от бревен

Есть мнение, что Пикник на обочине – это не только притча в фантастических тонах, но и литературная оболочка для описания феномена гипноза и всяческих там игр с сознанием. Но вот есть еще одна гораздо менее известная книга, фактически про самогипноз и как обычно ослов с бобрами, только написана она намного раньше, совсем простым языком и для детей. Только не смейтесь, она называется “Кайтусь-чародей”. Наверное, название – это единственное, над чем в этой книге можно посмеяться. В общем, я случайно вспомнил, наткнувшись на очередных буянящих обсуждателей творчества Стругацких; до чего же меня выносят люди, которые кроме золотого фонда мировой литературы никогда не читали и не прочтут. А автор, Януш Корчак, помимо того, что сумел написать такую замечательную книгу, примечателен тем, что умер весьма достойно – имея возможность избежать смерти в концлагере и вообще быть выпущенным на свободу, предпочел умереть вместе с детьми в газовой камере, чтобы им не было так страшно. В общем, тут писать больше нечего, на эту тему есть еще много чего, но сия книжка одна из самых крутых.

Что такое поэт? — Несчастный, переживающий тяжкие душевные муки; вопли
и стоны превращаются на его устах в дивную музыку. Его участь можно сравнить
с участью людей, которых  сжигали  заживо на  медленном огне  в  медном быке
Фалариса: жертвы не могли  потрясти слуха тирана своими  воплями, звучавшими
для него сладкой музыкой.
И люди толпятся вокруг поэта, повторяя: “Пой, пой  еще!”, иначе  говоря
– пусть душа  твоя терзается муками, лишь бы вопль, исходящий из твоих уст,
по-прежнему волновал и услаждал нас своей дивной гармонией.
Требование толпы поддерживают и критики: это верно,  так  и должно быть
по законам эстетики! Критик,  впрочем,  — тот же поэт,  только в сердце его
нет таких  страданий.  а  на устах  — музыки. Оттого, по-моему, лучше  быть
пастухом, понятым своим стадом, чем поэтом, ложно понятым людьми!

Сёрен Киркегор