Я не стану пересказывать содержание лекции, потому что это все равно кто-нибудь сделает, да и сами слайды доступны тут на русском и на английском, хочу просто поделиться некоторыми, на мой взгляд важными, моментами. Один из центральных объектов лекции – очень простая вещь – алгоритм Евклида и его история на протяжении 2500 лет оказались далеко не такими простыми, какими кажутся на первый взгляд.

Почему первая “реализация” алгоритма была основана не на делении с остатком, а на вычитании? Почему у древних греков не было нуля? Почему два эти вопроса связаны? Почему они имеют значение? Зачем вообще вперся этот алгоритм Евклида? Действительно, не имея представлении об истории математики и причинно-следственных отношениях в череде важных открытий, трудно не только ответить и на эти, и на куда более сложные вопросы, но тяжело даже оценить значимость происходящего и вообще многое понять. И если эти вопросы кажутся вам простыми, то полистайте слайды, дальше будет не так просто. Интересная оптимизация алгоритма Евклида (уже того, который на делении), использующая четность/нечетность чисел, оказывается, работает не только для чисел. Для многочленов “четность” можно определить как наличие нуля в качестве корня, и все будет работать. Грязный хак оказался не таким уж хаком, а верно подмеченной деталью, поддающейся обобщению. Для комплексных чисел уже можно делить не на 2, а на (внезапно) 1 + i и неспроста! Потому что и 2, и 1 + i – это наименьшие простые числа! Дальше там еще предлагалось что-то для каких-то таинственных колец да пространств, я в этом не очень силен.

Степанов подчеркнул значение математической культуры в программировании, а также математическую природу программирования, кое-что поругал, кое-что похвалил. Интернет уже оброс, наверное, апокрифами по мотивам этой лекции, в которых авторы хихикают и в качестве мощных, привлекающих внимание эпиграфов приводят вырванные из контекста лекции цитаты вроде: “Алексадрэску – дрянь!!”. Да, Степанов говорил сегодня и такое. Но всё это имело, на мой взгляд, следующий смысл: Алексадрэску дрянь и вреден для тебя, если ты не понимаешь куда более глубинных, важных математических основ того самого обобщения, и не стоит читать Алексадрэску, если ты еще не прочел Эвклида. То есть, он так и сказал, даже еще мощнее – не стоит читать Кнута, если не читал Евклида. К концу лекции это утверждение уже не казалось мне таким уж безумным.

“Каждый алгоритм (если он действительно работает) хороший, и его можно обобщить, даже если вы этого не видите” (неточная цитата). Я уже почти готов в это поверить. В общем, талант к здравому и корректном обобщению действительно имеет много общего с такими простыми, “природными” математическими примерами. О корректности, и о том, насколько это было важно, тоже было сказано.

Помимо обобщений много было просто о науке в целом, её разобщении, цинизме в рядах молодежи по отношению ко многому. Да, цинизма в нас через край, но это иначе называется, просто постмодерн успел докатиться и до науки. Вот еще, что важно по-моему – про оторванность теории от практики. О том, что действительно реальные, физические, рабочие модели и высокие там теории должны материализоваться в чем-то едином. Началось это с разговора об указателях – надо ли давать знать о них программисту? Где проходит грань между здравой инкапсуляцией и ненужным сокрытием “машины”, приводящим к неэффективности, как, например, в паскале, где на указателях не определена операция сравнения? Это, на мой взгляд, сложный вопрос, хотя конкретно насчет указателей кто-то вспомнил про хеширование ссылок в java/clr.

Сам Степанов оказался очень эрудированным человеком и произвел очень приятное впечатление, во-первых, потому что всю лекцию сквозь очень простые слайды сквозила мощь и мудрость, а с другой потому что он не боялся говорить, что думает, и с большой охотой отвечал на вопросы и делился мнением.После доклада все пошли на крышу офиса и продолжили разговоры о науке и судьбе России. Жаль, что мне пришлось бежать домой и взводить курок.

В общем, я написал отстой какой-то, судя по всему, лучше вы качните слайдов или дождитесь, пока выложат запись лекции. Я всю ночь не спал, мне простительно. Читал, между прочим, общую алгебру, теорию категорий да решал задачки.

Если вы дочитали до сюда, то вот вам отличная задача: дан многочлен f(x) с неотрицательными целыми коэффициентами, степень его неизвестна. Вы можете спрашивать, чему равно f(a), вам будут отвечать. За сколько вопросов вы точно узнаете все коэффициенты этого многочлена?

Есть один ЖЖист, я мало что понимаю из того, о чем он пишет, но читаю с удовольствием. Недавно он написал вот этот пост, где поделился своим мнением касательно системной теории Лумана. Я заинтересовался, и достаточно поверхностно также ознакомился. И вот, значит, выходит, что в социологическим смысле систему делает системой её отличие от внешней среды, иными словами, она себя как бы обособляет, выделяет, после чего мы рассматриваем её как некоторый объект.

А вот что пишет Умберто Эко в “Отсутствующей структуре”:

…
II.1.
В мире знаков коды представляют собой набор ожиданий. В мире знаемого такой же набор ожиданий — идеология. В мире знаков информативность сообщений зависит от каких-то нарушений набора ожиданий. В мире знаемого тоже нарушается набор ожида¬ний, и тогда мы говорим о поступках и открытиях.
Но если риторика и идеология так тесно связаны, могут ли они вообще существовать друг без друга?
110
Конечно, можно попытаться спровоцировать перестройку идеоло¬гических ожиданий, увеличивая избыточность сообщения, опираясь на его референтивную функцию. Так, тот, кто настаивает на безнрав¬ственности семейных уз, разумеется, тем самым нарушая систему сло¬жившихся идеологических ожиданий, мог бы передать это свое убеж¬дение, построив вполне обычные сообщения согласно всем правилам риторики, например: “Я считаю, что семья — противоестественное образование и брак развращает состоящих в нем”.
И точно так же возможны случаи, когда с виду неординарные и информативные сообщения, заставляющие адресата потратить какие-то усилия на их интерпретацию, вовсе не нарушают системы идеоло¬гических ожиданий. В стихах Буркьелло часто нарушаются как лекси¬ческие, так и синтаксические нормы, однако в этой словесной вязи читателю не открывается новое видение вещей. Когда Джаковитти против всяких зрительских ожиданий пририсовывает колбасе ноги или изображает червяка с пончиком, то за такой игрой не стоит ничего такого фундаментального, что заставило бы нас пересмотреть свое отношение к миру.
II.2. Все это помогает понять одну важную вещь: идеология не ограничивается областью значений. Верно, что, претворяясь в знаки, идеология формирует область значений, набор определенных означа¬емых, соответствующих тем или иным означающим. Но она задает последнюю, окончательную, исчерпывающую форму всей совокуп¬ности коннотаций. И действительно, означающее “червяк с пончи¬ком” отсылает к совершенно неожиданному означаемому, наводя на некоторые иронические коннотации, однако, как мы убедились, это не затрагивает общей идеологической установки. Идеология есть пос¬ледняя коннотация всей совокупности коннотаций, связанных как с самим знаком, так и с контекстом его употребления 98.
II.3. Но всякое подлинное нарушение идеологических ожиданий Может быть эффективным лишь в той мере, в которой провоцирующие это нарушение сообщения построены так, что сами нарушают систе¬мы риторических ожиданий. И всякое достаточно основательное на¬рушение риторических ожиданий является вместе с тем переосмысле-
98 В этом плане рассматривает структуры содержания Люсьен Гольдман в таких работах, как Recherches dialectiques, Paris, 1959; Le dieu caché, Paris, 1956; Per una sociologia del romanzo, Milano, 1967; Le due avanguardie, Urbino, 1967. См. также George Gerbner, On Content Analysis and Critical Research in Mass Communication, “Audiovisual Comm. Rev.”, Spring 1958.
111
нием идеологических установок. На том и стоит искусство авангарда, даже в своих чисто “формалистических” проявлениях, когда неорди¬нарно, и следовательно, информативно использует код и тем самым побуждает переосмысливать не только код, но и те идеологии, среди которых он вырос 99.
II.4.
Но семиологическое исследование показывает не только раз¬личные пути обновления кодов и идеологий под влиянием неодно¬значно построенных сообщений. Оно вместе с тем выявляет непрерыв¬ность самого процесса образования новых кодов и идеологий. Произ¬ведение искусства, которое открывает новые возможности языка и учит смотреть на мир по-новому, в тот самый миг, когда оно это делает, само становится образцом. Складываются новые языковые и идеологические навыки; появившись на свет, такое произведение ис¬кусства начинает диктовать свои нормы употребления языка и виде¬ния мира. Возникают новые коды и новые идеологические ожидания. И все повторяется наново. Восприимчивый читатель, желающий по¬стичь какое-нибудь произведение искусства прошлого во всей его первозданной свежести, должен руководствоваться не только своими собственными кодами, которые были бы иными, если бы это произве¬дение в свое время не появилось на свет и не было бы определенным образом усвоено обществом; он должен реконструировать тот рито-рический и идеологический универсум, ту коммуникативную ситуа¬цию, в которой родилось произведение. Эту задачу и выполняет фи¬лология, старающаяся приблизить нас к тому миру, в котором оно было создано и впервые прочитано или увидено. Даже если постиже¬ние специфического языка этого произведения, растянувшееся на века, подготовило нас к его усвоению, сделало эрудированнее, и мы можем читать его, справляясь с трудностями, перед которыми вынуж¬ден был отступить его современник…

То есть, если общепринятый художественный код рассматривать как аналог внешней среды у Лумана (другой вопрос, насколько это имеет смысл), а код выдающегося произведения как аналог системы, то получается, что так-то оно так, система выделяется, но тем самым еще сильнее “вдавливается” в среду, еще более с ней связывается, само становится средой, той же самой.

С одной стороны рассмотрение такой аналогии выглядит шизофренией, а с другой – на неё может подтолкнуть ненавязчивое стремление углядеть единство в разных теориях и измышлениях, к чему по идее имеет смысл стремиться.

Извините, я давно не спал, но, пожалуй, об этом действительно стоит подумать

Что примечательно – после получаса усердных поисков я не нашел, откуда можно было бы слить хоть чьи-нибудь галереи. Книжки почему-то сканируют, а художественные альбомы нет.

Всем прочистить глаза от бревен

Что такое поэт? — Несчастный, переживающий тяжкие душевные муки; вопли
и стоны превращаются на его устах в дивную музыку. Его участь можно сравнить
с участью людей, которых  сжигали  заживо на  медленном огне  в  медном быке
Фалариса: жертвы не могли  потрясти слуха тирана своими  воплями, звучавшими
для него сладкой музыкой.
И люди толпятся вокруг поэта, повторяя: “Пой, пой  еще!”, иначе  говоря
– пусть душа  твоя терзается муками, лишь бы вопль, исходящий из твоих уст,
по-прежнему волновал и услаждал нас своей дивной гармонией.
Требование толпы поддерживают и критики: это верно,  так  и должно быть
по законам эстетики! Критик,  впрочем,  — тот же поэт,  только в сердце его
нет таких  страданий.  а  на устах  — музыки. Оттого, по-моему, лучше  быть
пастухом, понятым своим стадом, чем поэтом, ложно понятым людьми!

Сёрен Киркегор